article-img
GONZO  
04/07

Колонка строгого режима. Часть 16: флешбэки, глотатели "крестов" и солнце

Семь лет — если задуматься, это чертовски долго. Особенно когда понимаешь, что меньше чем через три года ты отсидишь уже десятку

Mr. Nobody
04 июля 2018
1K

Несмотря на все, что со мной произошло, я чувствую себя так, будто оказался в тюрьме неделю назад. Я легко могу вспомнить, как ехал в метро и постоянно переключал песни на mp3-плеере, направляясь в университет. Как на скучных парах открывал для себя Буковски, а слова “тян/кун и мем” знал далеко не каждый школьник. Тюрьмы, зона, психушки поделили мою жизнь так четко, беспристрастно и хирургически, что все эти воспоминания начинают превращаться в своеобразный балласт. В голове всплывает короткий ролик с отрывком из речи Медведева. Там он говорит (дословно): “Никто никогда не вернется в 2007 год”. А на фоне играет песня группы Stigmata “Сентябрь горит”, очень популярная тогда. Вот и в мой 2011 год не вернуться, какими бы яркими красками воображения он ни рисовался.

Читатели часто спрашивали меня: будь у меня возможность все изменить, сделал бы я то, что сделал? Этот вопрос казался мне до смешного наивным — будто есть человек, который мог бы не совершать преступления и не попадать в тюрьму, но все равно сделать наоборот. Любой, исключая совсем идейных или отбитых психопатов, сказал бы, конечно, что раскаялся, все понял и просит у общества прощения, а у высших сил — отмотать время назад.

Для меня же того периода нет вовсе — есть человек, который помнит своими органами чувств, но существа, ими обладающего, давно нет. Это похоже на идею с перерождениями (или переселением душ, как удобно) — будто иногда из древних слоев мозга на поверхность всплывает флешбэк, где ты — уже не офисный служащий, трясущимися руками пересчитывающий степлеры, а, допустим, испанский конкистадор в блестящем на жарком солнце Южной Америки шлеме. Твой нос помнит запах пороха, а глаза — его едкий дым. Мои флешбэки несколько другого сорта, но, думаю, аналогия ясна. Потому что “того” меня просто нет.

Если смотреть объективно, то столь длительная отсидка будто бы опустошила меня в эмоциональном плане. Поначалу я прислушивался к разным людям и их проблемам, а в исключительных случаях старался помочь, если имел такую возможность. Сейчас мне решительно плевать.

Я стал собирательным образом человека, что проходит мимо, безразличием и бездействием которого вечером в новостной сводке будет возмущаться журналист, пишущий текст для репортажа. В больнице я видел, как смерть бродила по соседним койкам, и никто из людей, которые могли помочь, не делал ровным счетом ничего.

Я вскрывал свои вены, загоняя лезвие поглубже, чтобы привлечь больше внимания количеством крови. Корчился от галоперидола, голодал, терпел побои и, как у Бродского, “не пил только сухую воду”. Разумеется, было и хорошее, но кому это вообще интересно в контексте зоны строгого режима? Ты просто не успеваешь заметить и прочувствовать яркое, значимое событие, потому что оно моментально закрывается всем остальным — за долгие годы с трудом выносимым дерьмом.

Когда я собирался на этап в зону, мне были заранее известны многие важные моменты. В транзитной камере удалось пересечься с людьми, уже отбывавшими наказание в колонии, где предстояло сидеть мне. Например, знал, что в так называемом карантине я проведу около двух недель и что в этом месте совсем печальное положение. Небольшое здание, напичканное камерами наблюдения. За тобой буквально следят: вышел с умывальника в футболке — и по громкоговорителю уже орут: “Осужденный, вы нарушаете форму одежды установленного образца. Немедленно примите надлежащий вид!”

Есть помещение с телевизором, небольшая “кухня” со столом и холодильником и огороженная высоким забором территория на улице, где нужно строиться в шеренгу для проверки два раза в день.

image


Мне говорили, что там важно внимательно читать все, что подписываешь. Будто бы менты могут подсунуть мне бумагу, где я “отказываюсь от воровских традиций, уголовной иерархии и обязуюсь докладывать о нарушителях и т.д.”. Я слышал о подобном (как в “красных” лагерях легавые заставляют людей под пытками говорить подобное на камеру, чтобы иметь на осужденных компромат и шантажировать), но в этой колонии, вчитываясь во все бумаги, которые мне давали, я ничего такого не нашел.

В эту колонию строгого режима этапировалось семь человек, включая меня. Сроки — от пяти лет до самого большого — вашего покорного слуги. Как и везде (после моего приговора), незнакомые люди вели себя очень сдержанно, будто я психопат на грани очередного срыва и в любую секунду могу слететь с катушек. Часто меня спрашивали, под какими веществами я был во время преступления или схватила ли меня белая горячка. Почти никому не приходило в голову, что подобное можно сделать, будучи трезвым, и я вполне понимаю такую точку зрения.

Когда я озвучивал обстоятельства преступления, у зэков выпучивались глаза, а брови уходили куда-то вверх, и потом со мной редко когда заговаривали, если я сам молчал. В некотором смысле отличное положение.

Один парень, с которым я сидел там в карантине и впоследствии сдружился, поражался тому, как я себя вел тогда. По его словам, он боялся, что в зоне “все такие злые и ядовитые”. Через много лет нашего знакомства эта моя манера стала поводом для многочисленных пародий, которые тот парень иногда показывает (чаще всего под действием алкоголя).

В тюрьме семерых арестантов закрыли в уже очевидно разбитую в хлам камеру, где мы кое-как чифирнули и познакомились (кое-как — потому что розетки не было и пришлось вдвоем лезть к лампочке и идущим к ней двум проводам: один держал кружку с водой, а второй — вилку кипятильника на оголенных проводах), а через полчаса легавые вывели нас на обыск.

Шмон проводили не лояльные сотрудники “черного” централа, а конвойные, по злости сравнимые только с их же собаками. Провокации сыпались на каждого зэка: то мент нагло разглядывал бережно хранимые осужденным фотографии близких родственников, то каждая сигарета ломалась в трех местах, а зубная паста выдавливалась в прозрачный пакет. Мне достался совсем смешной экземпляр — легавый, видимо, очень кичился своей физической формой (он стоял в майке-борцовке, обнажавшей его ручищи): заканчивая и без того нервный для меня шмон, придурок достал из коробочки новенький кусок моего мыла и трижды проткнул его какой-то проволокой. Судя по всему, это выглядело недостаточно мужественно и брутально, поэтому он снова взял мыло в руки и сломал несчастный кусок пополам. Мне сразу вспомнились качки, которые рвали календари или телефонные справочники, — я уверен, что этот мент когда-то мечтал быть таким же крутым, но не сложилось.

image


После обыска и кратковременных сборов, под давно привычный для всех лай собак, мы забрались в автозак и поехали на вокзал. Из семи человек, этапировавишихся на зону, двое уже там побывали. Оба лечились в тюремной больнице в отделении хирургии: одному вырезали грыжу, а второму — так называемый крест. Не помню, рассказывал ли я об этом раньше, поэтому напишу сейчас: люди, у которых в лагере возникают на их взгляд нерешаемые проблемы, будь то долги или, например, какие-то совсем большие косяки, чаще всего пытаются “закрыться”. 

Это значит, что человек просто берет и тихо сваливает, допустим, в здание администрации и говорит, что в отряд больше не вернется ни под каким предлогом. Иногда они “вскрываются” или рассказывают все, что нужно ментам, лишь бы не возвращаться в жилую зону. Если все прошло успешно, оставшиеся года зэк красит бордюры или убирает мусор — в общем, работает на ментов эдаким чернорабочим. 

Но если ситуация совсем критическая, человек глотает “крест”. Чаще всего это две длинные проволоки (или два гвоздя), которые кладутся параллельно друг другу и перематываются резинкой крест-накрест. Затем это место крепко залепляется хлебным мякишем и вся эта конструкция проглатывается (подозреваю, с немалым трудом). Когда хлеб переваривается, железный крест раскрывается внутри тела. Были случаи, когда залеплено было плохо и гвозди вспарывали людям пищевод. Но обычно трюк срабатывает уже в желудке, разумеется, принося нестерпимую боль и нанося увечья. Прикреплю к статье фотографию (это не я) шрама, еще свежего, оставшегося после операции по удалению “креста”.

image


Вот и с нами ехал один такой человек. Почти ни с кем не разговаривал, пил чай отдельно от всех и в принципе вел себя даже еще обособленнее, чем я. Видимо, он был не очень доволен, что возвращается в зону, и с угрюмой миной уже обдумывал, как оказаться в хирургическом отделении тюрьмы снова и пробыть там подольше.

Дорога в поезде ничем особенным не запомнилась — обычные просьбы к конвою дать кипятку и ежеминутные “дай прикурить, старшОй”. Через час мы уже добрались до небольшого городка, где нас высадили и после короткой переклички “статья, срок, режим” снова посадили в уже другой автозак, на котором мы поехали в зону. Спустя какое-то время я снова выкладывал вещи на стол, раздевался до трусов и собирал все обратно. Почти все шмотки у меня забрали, сложив их в большой мешок, на котором была написана моя фамилия. Цветные футболки, большое полотенце, кофту с капюшоном и одни спортивные штаны. Собственно, больше ничего у меня не было. Когда я спросил, куда этот мешок денется потом, мне сказали, что он будет на складе до моего освобождения. Я представил, что будет с этими вещами за столько лет, после чего оставалось только тяжело вздохнуть.

После обыска нас конвоировали в здание карантина. Мы шли минут десять-пятнадцать по зоне. Несколько деревьев, зеленая трава — все это было безумно приятно видеть после года заточения и редких вылазок на улицу во время этапов, когда даже не успеваешь зацепиться взглядом за что-либо.

Карантин представлял собой одноэтажное здание с пятью помещениями. Высокий забор с колючей проволокой наверху. Небольшая раздевалка, спальное помещение, которое закрывают на ключ с шести утра до десяти вечера, комната ПВР (что-то про внутренний распорядок — с телевизором, где идут передачи про условно-досрочное освобождение — комната пропаганды) с табуретками, натурально прикрученными к полу. Маленькая “кухня” со столом на четырех человек и холодильником, умывальник с тремя раковинами и туалет. Еду нам приносили из столовой, и кормили тут лучше, чем в местах, где я был до этого. Хлеб явно делали с дрожжами, а чай был даже слегка сладкий — уже неплохо.

Каждый день, раза по три, к нам заходили еще неизвестные мне сотрудники администрации. Психолог давал всякие тесты (обычные и когда-то мной уже пройденные). Какой-то начальник цеха на промышленной зоне спрашивал о нашем образовании и что мы умеем, чем планируем в зоне заниматься. Почти все свободное время я проводил на улице — по очевидным причинам. Погода была хорошая, а я очень соскучился по солнцу, свету и ветру, который умудрялся пробиваться через забор.

Через две недели мы выйдем в зону.

умеем отправлять интересные дайджесты на почту раз в неделю

введите чей-нибудь мэйл

Сайт использует IP адреса, cookie и данные геолокации Пользователей сайта, условия использования содержатся в Политике по защите персональных данных.

© 2018 This Is Media

Издание «ThisIsMedia» зарегистрировано Федеральной службой по надзору в сфере связи, информационных технологий и массовых коммуникаций ( Роскомнадзор ) 20.07.2017 за номером ЭЛ №ФС77-70378
Учредитель: ООО "ОрденФеликса", Главный редактор: Суслопаров С. А.

Для лиц старше 18 лет