article-img
CULTURE  
20/09

Режиссер “Кислоты”: Перед Пазолини не стоял вопрос, как снимать секс с несовершеннолетней

This Is Media поговорил с Александром Горчилиным о наркотиках, обрезании, сексе с несовершеннолетними и той трагической недосказанности, которая всегда остается в отношениях между людьми

Антон Котенев
20 сентября 2018
14K
28

О фильме "Кислота" знают уже даже бабки на лавочке. Оглушительный успех на "Кинотавре", сотни восторженных рецензий с рассуждениями про манифест поколения и цитированием фразы про зарядку для айфона — в первых числах октября простые люди наконец-то тоже смогут посмотреть режиссерский дебют актера "Гоголь-центра" и звезды фильмов "Лето" и "Ученик".

"Наркотики хрустели под ногами, как опавшая листва"

— Насколько твой образ жизни схож с образом жизни героев фильма? Когда я думаю об актерах "Гоголь-центра" — тебе, Кукушкине, Авдееве, я всегда представляю себе очень модных молодых людей, которые посещают ночные клубы, занимаются многообразным сексом и, может быть, даже употребляют наркотики. Насколько твой фильм автобиографичный?

— Да нет, у нас у всех абсолютно разная жизнь и разные интересы. Я и Филипп — мы два абсолютно разных человека. Если он делает одно, я буду делать ровно противоположное. Да, возможно, в моей жизни были этапы, о которых ты говоришь, но это просто этапы. Они проходят, и мы приходим к чему-то еще. Нас это не объединяет. Кто-то занимается многообразным сексом, кто-то выбирает жизнь в быту.

— То есть сейчас ты не ходишь по клубам?

— Нет. Это как белка в колесе. Я не привязываюсь к таким историям. Прекрасно, что это все было. Я был рад этому, как и всему, что со мной происходит, ведь это опыт. Но это не увлекло меня настолько, чтобы я там остался. Теперь я дома сижу, готовлю.

— Ты недавно говорил, что любишь техно и клуб "Газгольдер".

— Я люблю техно. И я люблю "Газгольдер". Просто я туда не хожу. Мне это больше не интересно. Какие-то вещи приобретают другой смысл, и этот смысл перестает быть тебе созвучен. То, что начиналась как ода молодости, какому-то общему настроению, веселью, как уголок свободы, закончилось каким-то школьным двором, где важно только количество секса, наркотиков и кто с кем поздоровался или не поздоровался. Мне это не интересно.

— Но снимать ты решил именно про модную молодежь.

— Нет, у нас же не про модную молодежь. Герои "Кислоты", может, составляют часть модной молодежи, но мы показываем их с другой стороны: в бытовых условиях, среди мам, пап, бабушек и дедушек. Меня вот всегда занимало, когда я смотрел на этих людей на вечеринках, что они делают в понедельник, вторник, среду, четверг и пятницу.

— А ты попадал в такие истории, когда приезжает ОМОН и всех обыскивает?

Да, как-то раз ОМОН забрал всех с вечеринки. Это абсолютно реальная история, которая закончилась тем, что ты стоял в стойле за заборчиками и проходил фейс-контроль наоборот. Ты должен был пройти не в клуб, а из клуба через омоновца, который светит тебе фонариком в глаз, проверяет паспорт и решает, сажать тебя в пазик или отправить домой.

— А персонажей вроде этого Василиска — художника-драгдилера встречал?

— Ну он не драгдилер, у него просто были наркотики.

— Довольно много наркотиков.

Да это часть жизни. Это происходит здесь и сейчас. Там когда людей начали развозить, ты шел как по опавшей листве, под ногами хрустели такие наркотики, сякие наркотики. Килограммами можно было собирать.

— Тебе не кажется, что когда в фильме возникает такая тема, да еще в контексте этого посвящения "мамам и папам", ты льешь воду на мельницу моральной паники?

— Да это ирония! К этому не надо относиться серьезно. Так же, как не надо относиться серьезно к реплике персонажа Кузнецова "Что мы можем дать миру, кроме зарядки от айфона".

“Единственное, что нас держит, — возможность кайфануть”

— Почему ты вообще решил снимать на такую тему "Легко ли быть молодым"?

— Ну а я кто? Не факт, что я все про это понимаю, но я решил по крайней мере говорить о том, что мне близко. Но это ведь не только о том, легко ли быть молодым. Меня даже больше заботили взрослые персонажи. Я за них, может быть, гораздо больше переживаю, чем за — условно — мое поколение.

— У меня несколько совершенно идиотских вопросов по сюжету. Что за тема с обрезанием? Я помню, в ситкоме "Ольга" мальчик пытался сделать обрезание, чтобы стать мусульманином.

— Я не люблю сериал "Ольга", и вообще я не сторонник этого всего. Это зрелище для отдыха глаз и ушей. Это то, что играет у тебя фоном по телевизору, когда ты приходишь с работы и жалеешь себя несчастного за то, что твоя жизнь проходит печально. И вот ты приходишь и смотришь жанровую историю про людей классом ниже.

— Думаешь, зря Троянова играет в таком?

— Я не оцениваю. Я очень хорошо к ней отношусь. Она замечательная. Одна из лучших наших актрис. Просто я лично не люблю жанровые истории или то, что показывают нам по телевизору. Потому что я вижу, для чего это делается. Человеку-то что надо? Увидеть что-то созвучное себе. Про вечные эти хрущевки, про эхо 90-х и чтобы у всего было оправдание. Хочу стать мусульманином — сделаю обрезание. Я не люблю нарратив. Понимаю, что возможно, это моя ошибка, но я пытался избежать этого, избежать объяснений. Это просто обрезание. К этому надо относиться так же, как к его музыке. Какой он музыкант? Это что-то абсолютно мнимое, выдуманное, лишь бы сделать себя хоть на минуточку кем-то. Потому что за тобой ничего нет, нет личностных качеств, определяющих тебя как человека. Дела нет, безделье — вот, обрезание сделал. Валера (Печейкин, сценарист "Кислоты". — Примеч. This Is Media) это придумал, а я решил от этого не отказываться, потому что это довольно забавный образ, у которого нет объяснения.

— Решил стать кем-то, но не одобряет, когда про обрезание рассказывают окружающим!

— Ну да. Еще у актера Филиппа было замечательное этому объяснение. Есть такая история. Многие мужчины комплексуют из-за того, что рано кончают во время секса. И, возможно, его герой подумал, что если сделает обрезание, нервные окончания немного подсотрутся, и он сможет заниматься сексом чуть дольше, и ему не будет так обидно, что он скорострел. Вот такое бытовое оправдание этой проблемы мне очень понравилось. Актер для себя все прекрасно оправдал.

— А зачем секс с девочкой, с ребенком?

— Потому что ему захотелось. Возможно, это такое бессознательное выражение протеста.

— Возможно, он ее просто очень хотел? У него же встал на нее.

— Нет-нет, у него не встал на нее. Где?

— Они же сидят с Викой на тренировке, смотрят, как ее сестра занимается, и у Саши встает.

— Нет, он же говорит "У меня не стоит".

— Я думал, он обманул ее.

— Да нет, она там начинает его трогать и говорит: "Ты же говорил, у тебя болит, если трогать!"

— Я думал, она все-таки нащупала.

— Нет, не нащупала! А этот секс — это его форма протеста. Из-за того что он не сформирован как человек, он выражает себя таким ужасным способом. Это от отчаяния!

— Ты не боишься гнева обеспокоенных родителей?

— Мы не знаем, сколько нашему персонажу лет! Может быть, он ее ровесник.

— Как понять, что тебе не надо сочинять музыку? Ну или там писать романы, снимать кино. Что это действительно плохо и этого не надо делать?

Я сам задаюсь этим вопросом. Кто вот сейчас за меня это решит? В фильме есть персонаж, который за Сашу все хорошо чувствует и понимает. А вдруг он действительно хороший музыкант? Я скорее нахожусь в позиции этого героя.

— Ну, ты получаешь много подтверждений того, что делаешь что-то стоящее.

— Нет, главное подтверждение можешь дать только ты сам. Я понимаю, как устроена индустрия. Признание ничего не стоит. Всегда найдутся люди, которые скажут, что это гениально, классно, здорово. Либо ты сам получаешь удовольствие от того, что ты делаешь, либо не получаешь. Единственное, что нас тут всех держит, — это возможность самому кайфануть. Некоторые люди ведутся на общественное мнение, но рано или поздно они столкнутся с тем, что дифирамбы начнут петь кому-то другому.

"Жертвы иногда сами провоцируют на то, чтобы с ними себя так вели"

— За что тебя исключили из школы?

— Меня попросили уйти, я ушел. Все. Не было ничего конкретного. Я был хулиганом, но я не был каким-то жестким типом, который всех терроризировал. Я просто вел себя чуть свободолюбивее остальных. Стандартная херня: он не дает детям учиться, делает не так, говорит не так. Но я рано осознал, что школа мне не нужна, что у меня другой путь. И родители, слава богу, тоже быстро это сообразили, хотя поначалу переживали. Вся эта советская зашоренность… Я нашел подтверждение своей внутренней правде, когда встретил Серебренникова, человека, который был по сути педагогом в Школе-студии МХАТ и, по идее, должен был говорить "Сиди так", "Говори так", а он начал говорить со мной на одном языке. Я не виню советских учителей, у них маленькие зарплаты, они этих детей ненавидят, скорее всего, их ничто не стимулирует воспитывать из них личностей, всех под одну гребенку в массу сгоняют: сидите так, пердите так, отвечайте так!

— Ты в хорошей школе учился?

— Нет, в обычной, в Текстильщиках. Стандартная ситуация: классному руководителю на день рождения телевизор, микроволновку и прочее. Ну как вся страна живет.

— Ты в одном из интервью рассказываешь, что участвовал в школьной травле.

— Ну да, у нас был мальчик, которого мы чморили. Это у всех в школах бывает. Просто я осознавал этот момент параллельно. Я одновременно находился внутри ситуации и извне. Я так же сидел в подъездах, но я же не остался в них сидеть. Или я ходил туда-то, тусил с тем-то, но я же не остался с ним тусить. Я не принимал эту социальную роль полностью, я не ограничивался этим. Ну да, мы гнобили какого-то мальчика.

За что?

— Вроде и неловко сейчас думать о том, что мы тратили свое время на то, чтобы сделать ему неприятно, и вообще были такими паразитами. А в то же время люди, которые встают в позицию жертвы, иногда сами специально провоцируют на то, чтобы с ними так себя вели. Это тоже часть жизни. Здорово, что она была. Мне не то чтобы стыдно за это, но это было — и все. За что, за что… да ни за что!

— Ну, толстый, рыжий, в очках?

— Ну типа того. Все, что ты перечислил, — все то и было. Дети ведь жестокие люди. Мы его жестко! Я думаю, в этой моей истории нет ничего исключительного. Это происходит повсеместно и всегда. У меня вот вчера под окном пытались подраться школьники. Я остановил их драку. Вылез из окна и сказал: "Зачем тебе это надо? Через пять лет тебе все это будет неинтересно. Тебе это уже через пять минут будет не нужно. Не иди за своим импульсом, как животное”. Они разошлись.

— А ты живешь в этой квартире на Арбате, которая похожа на сквот?

— Это совковая квартира, в которой мы живем с друзьями. Они из других театров. Девочка из Театра Пушкина, другая девочка просто актриса, в кино снимается. Ну и девушка моя. Но мы не живем в сквотовых условиях, у нас нет проходного двора. Просто у нас атмосфера очень прикольная, необычная, питерская.

— Как ты относишься к скандалу с Яном Фабром?

— Мне все равно. Я знаю обратную сторону всего этого дерьма. Вся эта история с харассментом — сомнительная. Возьмем историю с Кевином Спейси. Никому не нужный забытый актер (Энтони Рэпп. — Примеч. This Is Media) напоминает о себе за счет славы Спейси, мол, тот 20 лет назад его пытался совратить. Как, что — неважно, неизвестно. Но главное, что мы знаем, — этот актер сейчас никому не нужен, но все знают о Кевине Спейси. И вот почему-то мы должны выслушать его точку зрения и встать на сторону жертвы, что естественно — мы всегда выбираем сторону жертвы. Великого человека, который оставил за собой великое наследие, в принципе неважно, будут его еще снимать или не будут, он уже всем свой fuck показал, он оставил для этого мира гораздо больше, чем этот парень, который спустя 20 лет, чтобы напомнить о себе, заявил о каком-то харассменте.

Я знаю другую сторону харассмента, когда актеры и прочие сами провоцируют кого-то, чтобы добиться чего-то через постель. Это тот же самый харассмент, только наоборот. И все. Среди них так же полно внутренней проституции и всего остального. В конце концов, мы все живые люди и можем хотеть людей или не хотеть. Мы не слышали пока версии Фабра, только версию актеров. Кто такие актеры? Это люди, занимающиеся нашими развлечениями: сериал "Ольга", "Физрук" и прочее. Почему мы должны быть так обеспокоены тем, кто им кто-то предложил переспать за роль? В мире воюют. Взрывают дома. Люди от голода умирают. А мы тут "Ой, актеру предложили переспать за роль!" Да мне это неинтересно вообще ни разу. Кто вы такие? Почему мы о вас должны так беспокоиться? В жизни происходят гораздо более страшные вещи. Когда тебе нечего предъявить миру, ты начинаешь кричать о харассменте или еще чем-то в этом роде.

— Что думаешь о других молодых режиссерах, которые получают минкультовские гранты на дебют? Хант какой-нибудь.

— Какой-нибудь Хант? Не знаю, я о них ничего не думаю. Я не видел ничего из их творчества. В моей ленте в Facebook было столько рекламы "Витьки Чеснока", что я не понимал, что происходит. Мне из-за этого перехотелось смотреть фильм.

— Не думаешь, что с твоим фильмом может быть что-то похожее? Скажем, Минкульт возьмется его прорекламировать, все-таки дали деньги на кино, надо как-то поддержать парня!

— А Минкульт давал деньги на "Витьку Чеснока"? У меня было чувство, что это была их собственная инициатива так агрессивно рекламировать фильм. Они его что-то во все щели рекламировали, рекламировали, рекламировали. Вся лента была забита.

— Ходишь на суды по Серебренникову — Малобродскому? По-моему, никогда тебя не видел.

— Нет, я хожу. Просто, наверное, разминулись. Я иногда пропускаю, потому что мне надо, к примеру, давать интервью. Я просто понимаю, что прихожу и три часа сижу в комнате с телевизором, из которого плохо слышно и по сути никакой реальной пользы в этом нет. Наш единственный реальный вклад в сопротивление всему тому, что происходит, — это то, что мы делаем здесь. Это спектакли, которые мы продолжаем играть каждый день, которые мы восстанавливаем по рукописным посланиям Кирилла Семеновича через адвоката. Это наша форма сопротивления и это то, что поддерживает его художественную жизнь. Как бы человека ни пыталось это государство закрыть, спрятать в судах — все равно люди сюда приходят и аплодируют и думают о чем-то.

— То есть вот так это все и работает — Харитонов приносит письмо от Серебренникова…

— Да, это начало ХХ века. Ручкой по бумаге. Стоим и зачитываем "Ребята, световой переход должен быть 10 секунд. Здесь — пойми, про что ты играешь и так далее". Режисcерская работа по письму. Точно так же доснималось "Лето".

— Сейчас тебе хотелось бы больше заниматься кино или театром?

— Я еще недостаточно изучил кино. Если я захочу заниматься кино, мне придется пройти этап понимания себя внутри этой профессии. Когда ты актер, ты учишься четыре года, потом еще играешь несколько лет в театре, и до тебя через год, через два, через 10 лет доходит, что ты не обязан рефлексировать о том, хороший ты артист или плохой, и ты можешь просто заниматься процессом и получать удовольствие от того, что ты делаешь, не думая о лишнем. Когда-то кино — это были мои домашние радости. Я очень любил заниматься монтажом. Совсем другое дело, когда у тебя продюсеры, актеры, команда. Я пока не научился переносить этот груз ответственности. Мне надо прийти к тому, что этот груз ответственности ничего не значит и научиться так же свободно выражать то, что внутри у тебя и твоих коллег.

"Знаешь, что такое даркрум?"

— В театре ничего не ставил?

— Я хотел, но я не нашел в себе силы. Я хотел про Пазолини сделать спектакль большой, но понял, что пока не готов. Я хотел взять за основу его фриульскую поэзию и материалы, по которым он снимал фильмы — он же брал массивные истории типа "Медеи" и "Эдипа" — и сделать, условно говоря, попурри из его творчества. Но при этом ведя его линию католика, режиссера, гея, коммуниста, который еще и из своей смерти сделал что-то вроде мифа.

— Мне всегда казалось, что смерть Пазолини — вполне реальное событие.

— Да, реальное, но есть версия от его друга, который считал, что Пазолини специально мифологизировал свое творчество своим убийством. Есть мнение, что это было срежиссированное убийство, потому что, когда ты умираешь как художник, твое творчество переходит на тот уровень, где люди уже не имеют к тебе вопросов. Возможно, он себя увековечил таким способом. Пазолини очень интересный художник. Я до сих пор не очень понимаю его творчество. Я не могу сказать, что я люблю его как режиссера, скорее, он интересен мне как персонаж. Оказывается, в 16 лет я купил в "Фаланстере" его стихотворение "Компартия — молодежи". Недавно нашел у себя на полке и прочитал.

— Ну это про то что менты — хорошие, потому что они дети бедняков.

— Вот! Но мы же все понимаем, что это провокация, что он вовсе не на стороне ментов, что он просто провоцирует буржуазную молодежь, которая на самом деле борется за то, чтобы самим стать буржуа. Естественно, говорит, я на стороне полицейских, потому что это люди из народа, люмпены. Это интересная двоякая позиция, потому что он вроде бы с ними и в то же время выступил против них. Его за это возненавидели. Меня это так впечатлило, что я подумал, надо покопаться в нем еще. И потом, он же действительно изучал какие-то крутые вопросы сексуальности и прочего. Перед ним не стоял вопрос, как снимать секс с несовершеннолетней!

— Мне очень нравится, что он в "Сало" прямо библиографию дает в титрах, типа что прочитать о де Саде.

— Не знаю, не обращал внимания на титры. Можно было бы сделать такой парк аттракционов Пазолини по всему театру — сексодром сделать, даркрум. Знаешь, что такое даркрум?

— Ну, лабиринтик с порнографией?

— Нет, это такое темное помещение в клубе.

— Ну да, темное помещение, где ты можешь заниматься круизингом.

— Да, заниматься телесными утехами в публичном месте. А у него же еще был замечательный документальный фильм, где он у детей, политиков, солдат и крестьян спрашивал об их отношении к любви и сексу, по-моему, "Разговоры о любви". На большой сцене я хотел сделать спектакль, который будет иметь какую-то структуру из его основных произведений типа "Медеи", "Евангелия от Матфея", в фойе сделать что-то интерактивное, сделать сегодняшнюю версию фильма "Разговоры о любви", потому что интересно же, как сегодня люди это воспринимают.

— Сделай! Очень круто звучит! И это проще, чем снимать кино, фильму еще прокатку могут не дать. Последний вопрос, он абсолютно безумный, сразу предупреждаю. Но мы по традиции задаем его всем героям в конце интервью. Как ты за собой ухаживаешь?

— Как это мило! Мне нечего ответить, но задал ты этот вопрос очень мило. Никак! Я начну за собой ухаживать в тот момент, когда куплю себе магистральный фильтр для воды. Потому что, как выяснилось, в центре города очень плохая вода. Мы моемся грязью. Моемся ржавчиной и песком. И уважение к своему телу начинается с магистрального фильтра для воды. Установить его недорого, есть фильтры разных производителей, есть дорогие, есть не очень. И ты ставишь его на магистраль, и у тебя по всей квартире, и на кухне, и в ванной течет очень чистая, хорошая вода. Меняешь фильтры два раза в месяц, кожа замечательная — не такая, как у меня сейчас. У меня пока нет магистрального фильтра, не заработал еще на него. Но думаю об этой покупке.

READ. WATCH. FUCK OFF.

👉👌

умеем отправлять интересные дайджесты на почту раз в неделю

введите чей-нибудь мэйл

Сайт использует IP адреса, cookie и данные геолокации Пользователей сайта, условия использования содержатся в Политике по защите персональных данных.

© 2018 This Is Media

Издание «ThisIsMedia» зарегистрировано Федеральной службой по надзору в сфере связи, информационных технологий и массовых коммуникаций ( Роскомнадзор ) 20.07.2017 за номером ЭЛ №ФС77-70378
Учредитель: ООО "ОрденФеликса", Главный редактор: Суслопаров С. А.

Для лиц старше 18 лет