article-img
CULTURE  
28/09

Препринт: Славой Жижек “Событие”

This Is Media публикует отрывок из книги словенского философа и культуролога Славоя Жижека, которая вышла в издательстве “Рипол Классик”

Share
30

Новая книга Жижека, как и всегда, полна всевозможных культурных отсылок, в том числе к современному кинематографу, пестрит фирменными анекдотами на грани — или за гранью — приличия, погружена в историко-философский контекст и — при всей легкости изложения — глубока и проницательна.

image


В “Пармениде”, возможно, величайшем из диалогов Платона, Парменид задает вопрос, приводящий Сократа в недоумение и заставляющий его признать свою ограниченность: существуют ли также идеи низменнейших материальных вещей, идеи дерьма и пыли? Есть ли эйдос — вечная идеальная форма — у “вещей, которые могли бы показаться даже смешными, как, например, волос, грязь, сор и всякая другая не заслуживающая внимания дрянь”? За этим вопросом прячется не только неудобный факт, что благородное понятие идеи может быть применимо к мусору, но и более точный парадокс, к которому Платон подходит в “Политике”, где выдвигает важнейшее утверждение: деления (рода на виды) следует проводить “по пунктирным линиям”, там, где следует. Например, было бы ошибкой поделить род человеческий на греков и варваров: “варвар” не является истинным видом, потому что он не обозначает положительно определяемую группу (вид), но всего лишь относится ко всем людям, не являющимся греками. Положительность слова “варвар”, таким образом, скрывает тот факт, что оно служит общей категорией для всех тех, кто не попадает под формулу “грек”. Но что, если это касается всего деления родов на виды? Что, если любой род, чтобы быть полностью поделенным на виды, должен включать в себя отрицательные псевдовиды, “части не-частей” рода, то есть всех тех, кто принадлежит к роду, но не к одному из его видов?

Если вам это кажется слишком абстрактным, вспомните многочисленные примеры из истории науки, от воображаемого элемента сгорания флогистона (псевдопонятие, выдающее незнание ученых того времени о распространении света) до “азиатского способа производства” у Маркса — еще одной отрицательной категории, так как истинное содержание значения этого понятия сводится ко “всем способам производства, не подходящим к стандартной категоризации способов производства по Марксу”. Другими словами: как Маркс пришел к этому понятию? Сначала он сформулировал европоцентричную серию прогрессивных способов производства: первобытное доклассовое общество, древнее рабовладельчество, феодализм, капитализм, коммунизм; затем, заметив, что многие древние общества, от Китая и Египта до империи инков, не подпадали под эту категоризацию способов, он создал новую категорию “азиатских способов производства”, которая кажется последовательным понятием, но на деле является пустым “вместилищем” для всех выбивающихся из теории элементов.

Однако что общего имеет это добавочное понятие, нарушающее ясность рациональной классификации деления рода на виды, с темой События — или точнее: с событием как виной, Грехопадением? Ответ: все. В принципе, мы можем различать рациональную структуру, то есть вневременную классификацию совокупности видов и подвидов, и ее несовершенное временное воплощение контингентной физической реальности. Здесь могут оказаться излишки с обеих сторон: могут существовать формальные, нереализованные возможности, пустые “окна” в структуре (допустим, логически возможны четыре вида домов, но по контингентным причинам строятся только три вида), или может существовать изобилие эмпирических образований, не подпадающих ни под одну категорию, допускаемую классификацией. Однако парадоксальное отрицательное “вместилище” сильно разнится от обоих вышеозначенных случаев: оно обозначает внутри структуры классификации как один из его элементов то, что ускользает из этой структуры, то есть является точкой включения исторической контингентности в формальную структуру, точкой, в которой формальная структура, так сказать, впадает в свое содержание, в контингентную реальность. И поскольку формальная структура сама по себе является вневременной, тогда как уровень контингентной реальности является событийным, то есть сферой контингентных событий, постоянных перемен, возникновения и исчезновения, отрицательное вместилище также является точкой, в которой событие вмешивается (или включается) в формальную структуру. Место этого избыточного элемента можно распознать за счет дисбаланса между всеобщим и частым — вот самый известный пример, бессмертное деление человечества Кьеркегором (1843): “Какой-то остряк сказал, что все человечество можно подразделить на офицеров, служанок и трубочистов. Такое высказывание, на мой взгляд, не только остроумно, но и глубокомысленно; трудно придумать лучшее подразделение. Если классификация и не идеальна, не вполне исчерпывающа, то во всех отношениях предпочтительнее разграничение случайное — оно, по крайней мере, дает пищу фантазии”.

Верно, что включение в список “трубочиста” является частным добавлением, придающим особый окрас предстоящим элементам (их “настоящему значению” в конкретной исторической совокупности), но это не следует читать, как если бы “трубочист” означал толику здравого смысла, как в известном высказывании Генриха Гейне (современника Кьеркегора) о том, что превыше всего следует ценить “свободу, равенство и крабовый суп”.

“Крабовый суп” здесь означает все те маленькие радости, без которых мы становимся террористами (идейными, а то и самыми настоящими), следуя за абстрактной идеей и навязывая ее реальности без какого-либо учета конкретных обстоятельств.

Следует подчеркнуть, что Кьеркегор здесь как раз не имеет в виду подобную “мудрость”, а скорее, наоборот — сам принцип, в своей абстракции, уже окрашен конкретностью крабового супа, то есть конкретность поддерживает саму абстрактность принципа.

Избыточный элемент является дополнением к двум, к гармоничной паре, к инь и ян, к двум классам и так дале: например, капиталист, рабочий и еврей или же элита, низший класс и сброд. (В триаде офицера, служанки и трубочиста трубочиста вполне можно воспринимать как Liebesstörer’а, “мешающего любви”, у Фрейда — пошляка, прерывающего акт любви. Пойдем до конца и представим наипошлейший вариант: половой акт между офицером и служанкой, прерванный трубочистом, прочищающим “трубу” служанки своей щеткой в качестве запоздалой противозачаточной меры.)

Избыток всеобщего над своими действительными частностями, таким образом, указывает на странный избыточный частный элемент, как в известном замечании Г.К. Честертона, предназначающемся “человеческому роду, к которому принадлежат столь многие из моих читателей”, или как в высказывании известного футболиста после важного матча: “Я очень благодарен моим родителям, особенно папе и маме”. Кто же тогда оставшийся третий родитель — ни мать, ни отец? Вальтер Беньямин затронул подобную тему в своем раннем эзотерическом эссе “О языке вообще и языке человека”: язык вообще не делится на множество видов — язык людей, животных, генетики и так далее. Есть только один язык — язык людей, и различие между языком в его всеобщности (“как таковым”) и действительной частности (язык, на котором говорят люди) вписано в язык людей, раскалывая его изнутри. Другими словами, даже если есть только один язык, нам следует делать различие между всеобщим (языком как таковым) и частным (человеческим языком) — язык является родом, состоящим из одного вида: самого себя как действительного частного языка. Здесь мы возвращаемся к понятию грехопадения: “человеческий язык” означает падение божественного “языка вообще”, его осквернение грязью зависти, борьбой за власть и пошлостью. Легко понять, в каком смысле это падение событийно: в нем вечная структура божественного языка интегрируется в событийное течение человеческой истории.

Так мы приходим к теологии, а точнее, к теологической теме грехопадения. Как утверждал Серен Кьеркегор (1813-1855), датский теолог и философ, христианство является первой и единственной религией События: единственный доступ к Абсолюту (Богу) положен через наше принятие события вочеловечения Иисуса Христа как единичного исторического события.

Именно поэтому Кьеркегор противопоставляет Христу Сократа: Сократ символизирует воспоминание, новое открытие высшей реальности идей, всегда уже бывших в нас, тогда как Христос приносит “благую весть” радикального разрыва. Это — событие как разрыв в обычном порядке вещей, как чудо “Христос воскрес”. Тем не менее нам не следует относиться к воскрешению как к чему-то, случающемуся после смерти Христа, но как к оборотной стороне самой смерти — Христос живет как Святой Дух, как любовь, объединяющая сообщество верующих. Другими словами, “Христос воскрес” означает по сути то же самое, что и “Христос пал”: в других религиях человек отпадает от Бога (в грешную земную жизнь), только в христианстве падает сам Бог. Но как? Откуда? Единственно возможный ответ: из самого себя в свое собственное творение.

Выражаясь в мистических тонах, христианское Событие является прямой противоположностью “возвращения к непорочности”: оно — сам первородный грех, изначальный патологический выбор безусловной привязанности к некоему единичному объекту (как, например, в любви к человеку, который начинает значить для нас больше, чем все остальное). Этот выбор патологичен, потому что он в буквальном смысле выводит из равновесия, разрушает предшествующее тождество, привносит раскол, боль и страдание. Говоря языком буддиста, христианское событие является точной структурной противоположностью Просветления, достижения Нирваны: самим жестом, с помощью которого иллюзия и страдание являются в мир. Христианское Событие “вочеловечения”, таким образом, не момент прикосновения обыденной временной реальности к вечности, но момент проникновения вечности во время. Честертон очень ясно понимал это, когда отвергал модное утверждение о “якобы духовной идентичности буддизма и христианства”: “Любви нужна личность, поэтому любовь жаждет различия. Христианин рад, что Бог разбил мир на кусочки <...> Вот пропасть между буддизмом и христианством: буддисты и теософы считают, что личность недостойна человека, христианин видит в личности высший замысел Бога. Мировая душа теософии требует любви от человека, растворенного в ней. Но божественное средоточие христианской веры выбрасывает человека вовне, чтобы он мог любить Бога <...> Все модные философии — узы, объединяющие и сковывающие; христианство — освобождающий меч. Ни в какой другой философии Бог не радуется распадению мира на живые души”.

Последствия этой первичности грехопадения неожиданны и жестоки: если грехопадение является условием блага и, следовательно, “счастливым падением” (felix culpa), то агент грехопадения (Ева, женщина, соблазнившая Адама на грех) является изначальным этическим агентом. Следы женоненавистничества в христианстве не должны вводить нас в обман — при более близком рассмотрении они оказываются глубоко двусмысленными. Возьмем, к примеру, раннехристианского мыслителя Тертуллиана — в худший из своих женоненавистнических моментов он обращается к женщинам: “И ты еще не знаешь, что Ева — это ты? Приговор Божий над женским полом остается в силе, пока стоит этот мир, а значит, остается в силе и вина. Ведь именно ты по наущению дьявола первой нарушила Божью заповедь, сорвав с запретного дерева плод. Именно ты соблазнила того, кого не сумел соблазнить дьявол. Ты с легкостью осквернила человека, это подобие Бога; наконец, исправление вины твоей стоило жизни Сыну Божьему”.

Но разве последняя строка не глубоко неоднозначна? Эта неоднозначность похожа на ту, с которой мы столкнулись в 2006-м, когда шейх Тадж ад-Дин аль-Хиляли, главнейший представитель мусульманского духовенства в Австралии, вызвал скандал после того, как группа мусульманских мужчин была осуждена за групповое изнасилование, сказав: “Если вы берете открытый кусок мяса и оставляете его на улице, в саду, или в парке, или на заднем дворе без прикрытия, то приходят кошки и съедают его <...> Чья это вина, кошки или неприкрытого мяса? Проблема в неприкрытом мясе”. Скандальная суть этого сравнения женщины, одетой не по исламскому канону, и сырого, неприкрытого мяса отвлекла внимание от другой, куда более удивительной предпосылки в аргументе шейха аль-Хиляли: если женщин держат ответственными за сексуальное поведение мужчин, не означает ли это, что мужчины полностью беспомощны, сталкиваясь с тем, что они воспринимают как сексуальную провокацию, что они просто неспособны устоять, что их полностью порабощает их сексуальное желание, так же как и в случае кошки, видящей сырое мясо? Другими словами, не означает ли это, что жестокие насильники-мужчины действуют, как будто бы они все еще находятся в раю, за пределами различия добра и зла?

READ. WATCH. FUCK OFF.

👉👌

умеем отправлять интересные дайджесты на почту раз в неделю

введите чей-нибудь мэйл

Сайт использует IP адреса, cookie и данные геолокации Пользователей сайта, условия использования содержатся в Политике по защите персональных данных.

© 2018 This Is Media

Издание «ThisIsMedia» зарегистрировано Федеральной службой по надзору в сфере связи, информационных технологий и массовых коммуникаций ( Роскомнадзор ) 20.07.2017 за номером ЭЛ №ФС77-70378
Учредитель: ООО "ОрденФеликса", Главный редактор: Суслопаров С. А.

Для лиц старше 18 лет