article-img
CULTURE  
16/08

Голубой вагон и гроб на колесиках. На смерть Эдуарда Успенского

Говорящие звери, маги и прочие необъяснимые странности Эдуарда Успенского, чудесного и противоречивого художника русской тоски

Share
7

Много будет сказано хороших, теплых слов, много раз похвалят книги, которые учили хорошему, доброму. Учили доброте и, ну, самостоятельности. Не то что современные мультики, где одно насилие. Но, черт возьми, при чем тут это, про что же были те книги? Положительные примеры и умильная интонация не удержали еще ни одного читающего ребенка. Шуточки про дефицит (“благосостояние растет, а бананы не растут”) и мегаломанию строек коммунизма (“строили, строили, и все зря”) были, понятно, для родителей. И все же дети читали, читали Успенского — до тех пор, пока книги принято было держать в доме.

И ясно почему. Помните, как начинается повесть “Красная рука, черная простыня, зеленые пальцы” (1990):

“Однажды в конце июля в пионерском лагере под Голицыном нашли задушенного мальчика. Он лег спать, как и все другие ребята, в палате на двадцать два человека. Но утром не проснулся, не побежал на зарядку, как все, а остался лежать в своей кровати в углу, тихенький и дохленький”.

Так вот какой это был автор. Довольно страшненький. С несветлым юмором. Согласно доброй традиции детских писателей, начатой Андерсеном, имел скверный характер, а к детям относился без всякого трепета. Зато мог их напугать, а детям того и надо.

Трикстером Успенский выступал и в жизни. Известна байка о том, как он изводил жалобами советское правительство, пока то не плюнуло и не выписало ему визу в капстрану. Или позднейшее сутяжничество, скандалы, разводы. Все-то ему сходило с рук, даже во времена мрачные, когда самые невинные шутки могли стоить карьеры. Успенский гнал почти открытую антисоветчину — и был всесоюзно известен. Что он знал, кем был, какие интриги похоронены навсегда (да уже и никому не интересны)?

Уж точно автор не был похож на своих интеллигентных лопоухих персонажей. Скорее — на анархических, вредных, как старуха Шапокляк. Есть и более конвенциональные герои, которые все же не безобидны. Например, кот Матроскин, которым умилялись после смерти Табакова, хороший он — чуть не сказал “человек” — или плохой? Который видит смысл жизни в покупке бесконечного числа коров, а своего друга Шарика буквально не прочь продать.

Не будем, впрочем, здесь увлекаться дешифровкой образов Успенского. Хотя дело, в целом, плодотворное, и желающие могут почитать известное исследование “Веселые человечки. Культурные герои советского детства”. Пускай Чебурашка — еврей и гомосексуалист, а крокодил Гена — еще хуже, любим мы их не только за это.

***

Как ни старайся, все наши гипотезы, вся рационализация галлюцинаторного мира советской детской литературы и мультипликации будут неполны. Мы никогда не поймем логику волшебной страны, куда попадают герои. Или, скорее, страны, которая проникает, просачивается в обычный мир, подменяет одни предметы другими. Вдруг в телефонной будке рождается Чебурашка, в системном блоке заводятся Гарантийные Человечки, из космоса падает на Землю Пластмассовый Дедушка.

Скажем так, аллегории параллельного волшебного мира в “Хрониках Нарнии” Клайва Стэйплза Льюиса или мира, скрытого от глаз, но существующего рядом с нами, в “Гарри Поттере” Джоан Роулинг вполне прозрачны. “Королевство кривых зеркал” Виталия Губарева или миры повестей о Незнайке Николая Носова тоже можно прочитать как метафору реальности.

Но говорящие звери, маги и вовсе странные существа Успенского (и тех, кто пришел за ним) абсолютно необъяснимы — это вещи в себе.

Все более эзотерическими кажутся эти книги. Как будто ключ был, но потерян навек. Так, Алеша из “Черной курицы” Антония Погорельского (первой детской книги в русской литературе, также полной эзотерических намеков) никак больше не может попасть в подземный мир. И все уморительное в текстах Успенского предстает со временем странным, тревожащим. Поэтому такой жутью повеяло от процитированной уже “Красной руки”, написанной скорее для подростков во время, когда сама страна переживала переходный период, и обнажилась сущность вещей: сказка оказалась страшной.

“Это какое-то случайное порождение, случайные сгустки материи, живущие сами по себе. Каприз природы, наделенный случайным разумом и случайными задачами…” — объясняет себе происходящее милиционер-стажер Виктор Рахманин, который, как агент Купер (сравнение неизбежно) пытается расследовать паранормальные события в маленьком городке.

Кстати, чем кончилась “Красная рука”? А ничем. Дойдя до предела ужаса, Успенский объявил “антракт лет на восемь”, но так больше и не взялся за свои страшилки — в отличие от Линча. Наши волшебные истории длятся вечно или обрываются на полуслове, окончательный ответ никогда не назван.

Как пропавший последний слог в фамилии стажера Рахманина: был бы он Рахманинов, потомок дореволюционного гения, возникла бы связь времен, а в нашей безвременной зоне мы лишь наблюдаем за страшными непредсказуемыми чудесами. Но что нельзя понять рационально, можно попытаться осознать по-другому, непосредственно чувством. Вальтер Беньямин писал, что руина говорит больше, чем целое, фрагментарный образ обнажает смысл. Мы чувствуем отклик в странных персонажах Успенского, хотя объяснить его не можем.

Это чувство — русская тоска. Медленно минуты уплывают вдаль, эээх, душу мне не рань. Что может быть печальнее этих чудовищ, этих героев и этого мира: мира пыльной мебели, пыльных плюшевых игрушек, занесенных сугробами простоквашинских изб, бледно-голубых вагонов? Особенно детская тоска пронзительна, когда друзья куда-то убежали, и в тускло освещенном коридоре утыкаешься лбом в холодное стекло, за которым синева да огни.

Вот откуда растут “Русская смерть”, “Эстетика е...ней” и подобные проекты, осмысляющие руины недавнего прошлого. Здесь фотки, игрушки, ковры, чулки, чебурашки, человечки соединяются в коллаж, отзывающийся сладкой болью ностальгии под ложечкой. Мы вдохновляемся этой бедностью и этой странностью. Наши подъезды, подвалы, чердаки населяют волшебные гости. Где дядя Федор встречает говорящего кота — не на том ли подоконнике в парадной, у которого ты вместо уроков пил блейзер с пацанами?

Безадресная ирония пронизывает английскую детскую литературу, трэш и угар — американские комиксы, русские книги для детей пропитаны тоской.

И эта тоска — побочный эффект буйного воображения.

Мне восемь лет, бабушка читает вслух “Вниз по волшебной реке”, раз уж не помню какой. Чтоб лучше слушалось, я отворачиваюсь от света, утыкаюсь носом в обивку дивана, которая пахнет пылью. С этим запахом смешивается воображаемый солнечный свет волшебной страны, начавшейся за городом, где Змей Горыныч, Баба-яга, Василиса Премудрая и Кощей — друзья и враги такого как я школьника Мити. Где-то они прячутся в подмосковных лесах, между поселков городского типа и военных полигонов.

Через десять лет я буду читать Михаила Успенского — однофамильца — и узнаю “Волшебную реку” в его постмодернистском фэнтези, герои которого живут одновременно в сказочном прошлом и постапокалиптическом будущем нашего мира. Границы во времени истончаются, люди, звери, инопланетяне и игрушки соседствуют в анархическом раю за речкой Смородиной, всем есть место. Эдем в воспоминаниях выцвел, как пленка, он грустен, но манящ. Голубой вагон и гроб на колесиках. Через двадцать лет я живу в России, и мне не страшно.

READ. WATCH. FUCK OFF

👉👌

умеем отправлять интересные дайджесты на почту раз в неделю

введите чей-нибудь мэйл

Сайт использует IP адреса, cookie и данные геолокации Пользователей сайта, условия использования содержатся в Политике по защите персональных данных.

© 2018 This Is Media

Издание «ThisIsMedia» зарегистрировано Федеральной службой по надзору в сфере связи, информационных технологий и массовых коммуникаций ( Роскомнадзор ) 20.07.2017 за номером ЭЛ №ФС77-70378
Учредитель: ООО "ОрденФеликса", Главный редактор: Суслопаров С. А.

Для лиц старше 18 лет