thisis media
article-img
GONZO  
10/04

Похмельное утро христова воскресения

Стоит ли говорить, что накануне Светлой Пасхи мы с моим другом Вовой накидались как последние черти?

Данила Блюз
10 April 2018
2K

Проснулся я у Вовы дома от увесистого пинка под зад:

— Рота, подъем! — печально и совсем неподъемно приказал Владимир. Вся одежда на мне за ночь пропиталась потом, меня трясло от холода, все суставы ломило, а про то, что творилось в моем пересохшем рту, я даже и описывать не берусь.

— Который час? Куда так торопимся? — разлепив глаза и поднявшись на скрипучем от пота кожаном диване, спросил я.

— Ты не помнишь, что ли? Я же тебе вчера говорил: мне бабку надо вести в храм на службу, а заодно куличи освятить.

Я попробовал вспомнить, но вчерашний вечер часов с десяти состоял из хаотичных и постыдных обрывков.

— Ты еще сказал, что пойдешь с нами, что хочешь начать ходить в церковь, как подобает православному. Хочешь вернуться к истокам, — отозвался Вова из ванной, перекрикивая шум воды из крана.

— К истокам, оно, хорошо, конечно, но что-то не помню такого вчера… — я в беспамятстве шатался по квартире и не мог понять, чего же я хочу. Потом понял, что хочу попить, а когда попил, понял, что хочу в туалет. 

— Ну помнишь не помнишь, а все равно пойдешь со мной. 

— Это еще зачем? 

— Бабушка у меня старенькая, одному не справиться, надо ее вдвоем тащить.

— Может, пусть дома посидит?

— Она и так весь год дома сидит! Единственный раз в году старый человек, ветеран, орденоносец хочет выйти проветриться… Она, между прочим, истребитель из ружья сбила, прямо летчику в глаз попала, а ты… — стыдил меня Вовик, обтирая полотенцем татуировки, наколотые по всему телу. Я покачивался и пытался попасть струей в унитаз, то есть не заходить струей за его пределы.

И вот уже мы, два рослых мужика, ведем под локотки скукоженную, малюсенькую, нам по пояс, старушку в беленьком платочке, которая ни слова не говорит, а только улыбается и и прижимает к груди узловатыми руками пакетик с яйцами и куличами. В солнечных очках и черных пальто нас можно было принять за телохранителей, которые сопровождают главу местной мафии. Правда, нас выдавало смертоносное облако перегара, молниеносно убивающее все живое.

У храма Вознесения уже толпились безликие верующие, среди которых яркими пятнами выделялись дети, казаки и ряженые старухи из местной самодеятельности. Мы протолкнулись в храм, распихивая прихожан локтями и подталкивая Вовину бабушку, которая, кажется, вообще не соображала, что тут такое творится, только улыбалась, да шамкала: “Христос воскресе! Христос воскресе!”

В духоте и аромате ладана меня начало мутить. Я постарался дышать глубже, но от храмового запаха делалось только хуже. Боясь наблевать, я стал креститься. Тошнота чудом отступила и улеглась в желудке. Все же я решил не искушать Господа нашего и от греха подальше выйти на свежий воздух. 

На весеннем ветру мне стало совсем хорошо. Я прислонился к холодной стене храма, чувствуя, как смута в желудке угасает. Рядом со мной злобно шептались две старухи. Они косились на меня и прикрывали гнилозубые рты беленькими морщинистыми ладошками. Чем я мог разозлить этих божьих коровок? Оглядел себя с ног до головы и понял, что на мне вчерашняя футболка Exploited, на которой скелет с фирменным ирокезом трахает сзади большегрудую деваху. Как меня Бог еще не поразил молнией, ума не приложу! 

Я вышел покурить за храмовые ворота, а заодно застегнул олимпийку, чтобы прикрыть срам. У ворот толпились попрошайки всех мастей: безрукие, безногие, безголовые, бестелесные, дети, старики и старухи, все с одинаковыми, черными от бухла рожами. Из всего сброда мне приглянулся один, явный симулянт — стоит сказать, но все же он запал мне в сердце. Он был молодой, лет двадцати, не очень потасканный, сидел на газоне, подвернув ноги под себя, и трясся точь-в-точь как Ян Кертис в фильме “Контроль”, когда его шибанул эпилептический припадок. Уж не знаю, это была намеренная отсылка или пацан просто махал руками так, по вдохновению. Мне стало интересно, насколько его хватит, я бросил ему в картонку мелочи и стоял смотрел, как он колбасится. Прошло минут десять, а он все трясся.

— Он так хош весь день можит! — сказал мне одноногий побирушка, шатающийся рядом. — Талант, што сказать! — и весело выматерился.

— Понятно. 

— Дай денег, — потребовал одноногий, видимо, подумав, что после этой беседы мы теперь с ним — закадычные друзья.

— Не дам, — ответил я и пошел искать Вову.

Служба закончилась, из храма вышел наш магнитогорский епископ Иннокентий, за спиной у него стояла вся местная православная братва в торжественных красно-золотых облачениях. Епископ начал поздравлять всех, а я увидел Вову, который расталкивал старушек, выстроившихся цепочкой вдоль дороги для освящения куличей и яиц.

— Вот он ты где! — увидел меня Володя, тащивший в одной руке бабушку, в другой пакетик с куличами и яйцами. — Надо занять место — эти суки старые плотно встали, не пускают…

Тут Володя, видимо, заметил брешь в цепи старух и попытался “припарковать” себя и бабушку там, однако случилось страшное. Разместив бабулю, Вова развязал пакет с пасхальной снедью — и когда ставил его на землю, к ногам бабушки, видимо, у него закружилась голова (знаете, как это бывает с похмелья, когда резко встанешь или резко сядешь). Голова закружилась, в глазах потемнело, он сделал шаг вперед — наступил своим белым нью-бэлэнсом в кулич одной старухе, отшагнул назад — толкнул мать с ребенком на руках, потом сделал снова шаг вперед — и наступил в кулич другой старухи, потом снова отступил и, придя в себя, поставил-таки пакетик с едой возле своей бабушки, которая все так же блаженно улыбалась.

Тут же поднялся гвалт, заглушивший речь епископа о “мире и любви”. Старухи готовы были порвать Володю, который не знал, что делать, и только закрывал голову от ударов костылями и божился за все заплатить. Я попробовал оттащить от него каких-то старух, но это было бесполезно, к тому же теперь они начали колотить и меня.

— Христопродавцы, черти, вашу мать, чтоб вам сдохнуть гадам, в аду гореть!

Тут на наше счастье появился тот самый священник. Он побрызгал во всех кисточкой, бабки угомонились и встали на свои места.

— Так, что тут такое? — спросил он сержантским тоном опешивших старух.

Одна бабка, выпустив фальшивые слезы, начала рассказывать:

— Вот, видите, святой отец, эта вот рожа хулиганская все куличи с яйцами нам истоптала. Сукин сын!

— Так, ну-ка не выражайтесь! — одернул бабку священник. — Вы чего же это, юноша, делаете?

— Да я же нечаянно! — начал оправдываться Вовик. — Я и наступил-то там по разу всего, вон, даже некоторые не задел…

Священник оценил ущерб, потом макнул щетку в ведерко, обрызгал водой старух и их хавчик и произнес:

— В светлый праздник Воскресения Христова, все что окроплено святой водой, все угодно в пищу, — и пошел дальше, обрызгивая физиономии прихожан.

Старухи были явно недовольны таким решением, но спорить с авторитетным батюшкой не решились. Мы по-быстрому схватили Вовину бабушку под мышки и побежали к остановке. За Вовой тянулся пунктир из следов, в которых виднелась праздничная глазурь с яркими посыпушками, мякоть куличей, наклейки с ангелами, храмами и буквами “ХВ”, смешанные с цветной скорлупой и желтками.

Ян Кертис на паперти продолжал рубиться, теперь уж под Love Will Tear Us Apart.

Подписывайся! 

Воистину!
Данила Блюз
10 April 2018
2K

© 2018 This Is Media

Зарегистрировано Федеральной службой по надзору в сфере связи, информационных технологий и массовых коммуникаций ( Роскомнадзор ) 20.07.2017 за номером ЭЛ №ФС77-70378

Для лиц старше 18 лет