Media

Колонка строгого режима. Часть 2

  • 13.10.2017
  • много

Через какое-то время я вернулся обратно. После подобного чувствуешь себя опустошенным: не хочется обращать внимания ни на что, становишься рассеянным, замкнутым. Любое событие сравнивается с тем, что ты видел своими глазами, и ты думаешь: “Какого черта?” Время — около двух ночи. Сижу на своей сумке в прокуренном, маленьком помещении, в котором, разумеется, нет ничего, кроме двери и еще десятка таких же, как я. Кто-то орет:

— СтаршОй, дай кипяточку!

За дверью раздается голос, голос человека, который только пытается звучать строго:

— Отбой был больше трех часов назад. Не положено.

Как же часто в российских реалиях можно услышать эту фразу! В паспортном столе, загсе, общественной бане, школьной столовой или у вахтерши в общаге. Будто никто не хочет вдаваться в детали, что-то отстаивать, приводить доводы. У нас просто сошлются туда, вверх — будто они и с радостью бы, но не положено. Складывается впечатление, что дыма в этой дыре больше, чем воздуха. Иногда дверь открывается, пока я протискиваюсь к ней — глотнуть кислорода, рот, источающий запах водочного перегара, громко рявкает чью-то фамилию, чтобы названный выходил с вещами на обыск.

Кажется, он кричит так громко только из-за боязни, что слова, пущенные с недостаточной силой, так и застрянут в повисшем над нами дыму. Постепенно людей в помещении становится меньше, а мои надежды на то, что после обыска меня отведут в камеру и я завалюсь спать, — все больше. Но я продолжаю ждать — и в итоге остаюсь в камере с каким-то мужиком, который давно спит на полу, положив под голову свою куртку.

Наконец голос выкрикивает мою фамилию, хотя в крике уже нет надобности — мы с моим спящим соседом вдвоем в тишине, которую нарушает только его едва слышимое похрапывание. Хватаю сумку и тащусь на шмон. В большой комнате с несколькими столами — полный бардак: повсюду смятые пачки сигарет, какие-то бумажки и прочий хлам. Выкладываю свои вещи на один из столов. На больнице я успел разжиться книгами: кто-то умер и оставил мне их, кто-то уехал. Когда я размышляю об этом сейчас, мне кажется, будто я украл что-то у Ремарка и его беспросветных романов.

Легавый останавливает взгляд на моей литературе и начинает смотреть на обложки. Книгу “Скрытые возможности гипноза” и какой-то совковский учебник по психиатрии он сразу откладывает на свою сторону стола. Я уже знаю, что это значит — он не отдаст мне их, поэтому иду напролом:


— Начальник, это же литература. И незапрещенная: там же не пособие по гипнозу сотрудников тюрем.

И что же я слышу, мать его?

— Не положено.

У меня есть две пачки сигарет, но я точно не собираюсь отдавать их ублюдку, чтобы забрать свои книги. Я почти уверен, что только после того, как он увидел сигареты, в его голове возникла мысль конфисковать у меня что-нибудь. Я начинаю складывать свои вещи обратно в сумку — мент уже закончил.

— А, черт с ними, начальник, главное из этих книг я уже запомнил. Кстати, огоньку не найдется?

Он с неподдельной злобой смотрит мне в глаза и говорит:

— Подозреваемый, руки за спину и вперед, б***, в камеру.

Чуть ли не единственная отдушина зэка — издевательство над работниками колоний и тюрем. Во многом потому, что большинство из них занимаются мелким вредительством намеренно, а во многом — в корыстных целях. Даже если у этих действий будут последствия — ты все равно делаешь. В этом, как в шутках над вожатыми в детском лагере, есть некий шарм.

Стоим перед дверью камеры. На ней красными буквами написано “ШИЗО”. В моей голове пронеслись образы, так или иначе связанные с шизофренией, потому что это было единственной ассоциацией с той надписью. Как оказалось впоследствии, “ШИЗО” означает “штрафной изолятор”. Мент говорит, что мест в общих камерах нет. Если откровенно, мне хотелось бы вернуться в ту 41-ю камеру, к Лехе, как бы по-идиотски это ни звучало. Между мной и им была огромная пропасть: он служил в Чечне, имеет боевые награды. Только этих фактов достаточно, чтобы понять, что у меня, 18-летнего студента философского факультета с абстрактным мировоззрением экзистенциального сорта, нет ничего общего с Лехой.

“В общих камерах нет мест” — не такая уж страшная фраза, учитывая мою природную застенчивость и отсутствие желания заводить новые знакомства в следственном изоляторе. По крайней мере, так я думал тогда. Для яркости образа стоит описать в подробностях помещение ШИЗО, в котором мне предстояло провести следующие три с лишним месяца. Комната в лучшем случае в пять квадратных метров. Камера видеонаблюдения в самом углу, под потолком. Прямо перед ней — закрепленный треугольник из прозрачного пластика, красноречиво намекающий на то, что большинство прошлых обитателей штрафного изолятора не очень-то фотогеничны и осознают это в довольно агрессивной форме. Мне же на камеру было плевать, хотя немного смутил тот факт, что в месте, где был расположен туалет, не было никаких стенок/шторок/ширм — будто человеку, который преступил закон, уже и стесняться нечего. Стола не было, когда приносили все эти гастрономические шедевры, я расстилал на кровати (да, назвать этот плод воспаленного воображения припадочного плотника-шизофреника кроватью было чертовски тяжело, мне это показалось преступлением против всех кроватей, но так будет понятнее) полотенце, садился на сумку с книгами, стоящую на полу, и ел.

О таких кашах я даже не слышал раньше: ячка, сечка, пшенка, перловка. Почему они все заканчиваются на "-ка", меня интересует по сей день. Сварены они на воде, пресные и бессмысленные, как глаза рыбки в аквариуме. Казалось, местная еда — нарушение Женевской конвенции о защите военнопленных. По крайней мере, проглатывая ложку какой-нибудь каши, я немного завидовал последним. В их участи, какой бы она ни была, так много героизма! А в моей? Умереть от запора из-за этого рациона, да еще и видеозапись оставить? В общем, все это было совсем безрадужно.

Проводить в полном, беспросветном одиночестве свои дни не так приятно, как могло бы показаться. Особенно когда знаешь, что ничего не можешь поделать с этим и у тебя просто нет выбора. Да, держать подозреваемого в одиночной камере без веских на то оснований незаконно. Но, как говорится: who cares? Если они не подотрутся моей жалобой и она все же куда-то доберется, никто не помешает им вовремя узнать об этом и в тот же день перевести меня в общую камеру, да и то в лучшем случае. А в худшем — даже не хочется думать о соседстве с каким-нибудь поехавшим ублюдком, каждую минуту гадая, нет ли у него желания воткнуть тебе карандаш в шею.

Первую неделю из меня прямо пер энтузиазм. Я думал: “Вот, наконец я один. У меня в наличии куча времени для переосмысления своей жизни, поиска дальнейших решений”. Я драил свою камеру, как черт, делал зарядку каждое утро, перечитывал книги. Затем кураж начал спадать. Через три недели я спал в среднем по 16 часов в сутки, а остальное время пребывал в безмыслии. Я просыпал приемы пищи так часто, что в конце концов меня вызвали в оперативный отдел. Оперу СИЗО хотелось узнать, не нужен ли мне психолог. Точно не знаю, удалось ли мне убедить его в обратном, но ближе к вечеру в железную дверь вероломно постучали и крикнули:

— “#@#@#@ов, на выход с вещами через 10 минут.

Меня даже тронуло, что дали время собраться. Затем перевели в камеру к еще семерым людям, с которыми я провел около двух месяцев, вплоть до этапирования (так именуется перевозка заключенного из одного места в другое) на психиатрическую экспертизу. Но об этом — позже.

Вообще-то, не так уж плохо это все на самом деле: знакомство, которое проходит по одной и той же схеме, если у тебя все “ровно”. Если кратко: ты заходишь в камеру. Полотенце под ноги никто не бросает — тебе только могут помочь протолкнуть свои вещи внутрь, потому что дверь — на короткой цепи, которая крепится сверху (видимо, чтобы в случае чего злые преступники не выбегали толпой, а выходили более организованно). Сначала ты спрашиваешь у всех одновременно: “Людская ли хата?” Имеется в виду, что тут живут не “петухи” и не “шерсть”. Если с первым многим все ясно, то со вторым требуется разъяснение: “шерсть” — люди, которые так или иначе имеют отношение к ментам, власти, или те, у которых в прошлом были поступки определенного сорта. Например, он делал контрольную закупку наркотиков или писал заявление. Когда тебе отвечают, что хата людская, ты говоришь что-то мужественное (по крайней мере, я старался убедительно говорить эту фразу, и через десяток таких репетиций у меня начало получаться) в стиле: “Здарова, мужики!”

Дальше кто-нибудь заваривает крепкий чай (чифир) — это вроде как ритуал знакомства, так как и здесь есть свои правила. Кружка чая передается по кругу, и каждый делает по два глотка. Один — за людское. Второй — за воровское. И не больше. Третий и последующие — за мусорское. И так пьет только “шерсть”.

(Есть вещи, вдаваться в которые я не буду. Не хочу, чтобы мой текст выглядел как диссертация на тему тюремных традиций. Хотя бы потому, что я, несмотря на седьмой год всего этого, упорно продолжаю считать подобное идиотизмом, который необходимо соблюдать.)

Пока пьете чай, у тебя интересуются, за что сел, осудили ли и на сколько, “кем” живешь (на этом вопросе главное не облажаться, сказав, что тебе нравится Хендрикс или что ты живешь Машей Александровой из Отрадного: тут речь идет о твоем образе жизни, а не о предпочтениях). После начинается обычная жизнь в однокомнатном общежитии с бытовыми перепалками. Да, и еще кучей табу в довесок.

Уживаться со всеми этими людьми было нелегко. Ситуации, в которых ты мог как-то неправильно себя повести, возникали на каждом шагу.

Нам принесли обед — это чуть ли не праздник своего рода. На этаже порядка 30 камер. Мы сидим и слышим, как где-то в тюремном коридоре громыхает алюминиевыми мисками тележка с едой. Все в ожидании. Хотя многие переживали подобное сотни раз, они выглядят так, будто не знают, какую дрянь принесут. Ожидание затягивается в среднем на 20 минут, а затем все в камере подрываются со своих мест: в двери хаты открывается дверца маленькая — та, что на уровне живота. Наблюдая эту процедуру столько раз, я никак не мог свыкнуться с ее нелепостью, правда, сформулировать четкую и адекватную мысль я так и не смог. Мы напоминаем то ли лабораторных мышей, то ли дегенератов, которые не смогли бы понять, что делать с этой едой, не будь дверца на уровне живота.

Все стоят в очереди. В одной из тех, в которую рано или поздно попадает любой мужчина, — альфа-самцы и далее по алфавиту. Сидим за столом, а я снова ковыряюсь ложкой в тарелке и размышляю о том, насколько мои привычки детства закоренелые: я не могу есть вареный лук в частности и вареные овощи в целом. Если вспомню, что картошка все-таки тоже овощ, я выплюну и ее.

Моя ложка (которая на тюремном жаргоне удачно именуется веслом) натыкается на нечто странное, визуально напоминающее или пупырчатое щупальце инопланетного существа, или кусок коровьей губы. Б***, ГУБЫ. Я совершаю операцию, в мыслях окрещенную мной как “ошибка новичка": демонстративно поднимаю на ложке свою находку. Все глаза в камере, за исключением моих, смотрели на меня с лютой, непередаваемой ненавистью. И до меня впервые за долгое время дошло! Этот обед — единственный прием пищи, когда хотя бы предполагается что-то с мясом. Даже если это не мясо, а щупальце неизвестного существа из рассказов Лавкрафта или просто чья-то губа. Испортив аппетит большинству людей за столом, я обрек их на ожидание следующего обеда без какой-никакой сытости. Значит, подобные находки, какими бы они ни были, нужно скрывать. Это своеобразное первое правило нашего клуба людей на дне — помалкивать.

Колонка строгого режима. Часть 1

Всю жизнь бы так!