article-img
CULTURE  
09/06

Каннибализм, чили кон карне и чарльз диккенс

Как каннибализм повлиял на культуру потребления пищи, мировой кинематограф и творчество Чарльза Диккенса.

11K

С разрешения издательства “Альпина Паблишер” редакция This Is публикует самую пикантную главу из книги Тома Нилона “Битвы за еду и войны культур”.

image


Все кого-то ели — когда-то. Вопрос исключительно в обстоятельствах: разбился самолет, перевернулась лодка, заблудился в лесу, просто победил в сражении заклятого врага, зомби-апокалипсис... Столетиями Европу увлекал так называемый допустимый каннибализм: “в лодке шестеро, а еды хватит лишь на четверых” — этот сценарий повсеместно служил основой этических категорий. Слабо разбирающаяся в теме Католическая церковь объявила каннибализм допустимым для предотвращения голода, при условии, что вы никого не убиваете и не молитесь, чтобы вон тот аппетитный вегетарианец умер первым. В неиндустриальных обществах к вопросу относились более жизнерадостно, предпочитая употреблять в пищу только тех, кто живет “за горой”. Рассуждали при этом так: если есть “чужих”, то это не каннибализм, а больше похоже на то, когда тигр ест льва.

  

При этом в неевропейских культурах каннибализм зачастую табуировался даже более жестко: актом людоедства было создано страшное древесное чудовище вендиго — ненасытный дух из мифологии североамериканских алгонкинов. В целом, чем больше вокруг людей, тем строже запрет на каннибализм, по крайней мере, умозрительно. В сельской местности каннибализм не так опасен, как в городе, поскольку в городе каннибал может съесть больше людей, а разнообразие их рациона сделает их потенциально вкуснее. Если мы присматриваемся к соседу с мыслью: не приготовить ли его на обед, социальный контракт между нами и соседом полностью разрывается, и становится чрезвычайно сложно, к примеру, одолжить газонокосилку. Запрет может вызывать специфические проблемы, для кого-то идея превращается в фетиш и завладевает им, как ребенком, от которого родители прячут сладости — ведь то, что находится под таким строгим запретом, должно быть невозможно вкусным.

  

Слово “каннибал” заимствовано у караибов, коренного населения Малых Антильских островов, они  же дали нам название Карибского региона и слово “барбекю” (вероятно, неспроста). Первые сведения о  каннибалах мир узнал из рассказа Ганса Штадена о путешествии в Бразилию и обычаях народа тупинамба. Во всяком случае, его опубликованная в 1557 году книга “Достоверная история и описание страны диких, голых, суровых людей-людоедов Нового Света Америки” весьма информативна. Штаден утверждает, что тупинамба ели людей регулярно, чаще жареными, но в семейном кругу иногда варили. На основе этих практик разработал свою теорию великий французский антрополог Клод Леви-Стросс: каннибалы жарят тех, кого хотят уничтожить, и варят тех, кем дорожат, — огонь для врагов, вода для семьи. Для женщин и детей тупинамба готовили жаркое из внутренностей, название которого созвучно menudo (так называется пряный мексиканский суп из потрохов), на Филиппинах это жаркое с кровью dinuguan и блюдо, которое называли mingau (забавно, но сегодня так называется американская компания по производству вяленого мяса).

  

Интересно отметить, что одна из самых великих городских цивилизаций одновременно наиболее известна как цивилизация каннибалов. К рубежу XVI века, с редкой практикой поедания людей, Ацтекская империя разрослась до размеров и плотности, при которых ее способность прокормить собственных граждан достигла предела возможностей. Поскольку ацтеки никогда не одомашнивали никаких травоядных — ни коров, ни свиней, ни коз, ни даже морских свинок, большинство проживавших в Теночтитлан и Тлателолько (современный Мехико) питались почти исключительно кукурузой и испытывали почти постоянный голод. Балансирующее на грани нищеты горожане с их совершенно несбалансированным питанием, строго иерархическое общество и гневающиеся боги, которых нужно задабривать, граждане, вкушающие прелести кукурузной диеты, — в такой ситуации богатые неизбежно должны были начать поедать бедных. Так же, как и у тупинамба, здесь появились рецепты людоедской кухни.

image


Испанский конкистадор Берналь Диас дель Кастильо (1492–1585) в “Правдивой истории завоевания Новой Испании” — мемуарах об участии в экспедиции Эрнана Кортеса (1485–1547), свергнувшей империю ацтеков в Мексике, — пишет, что стандартным, по всей видимости, рецептом было тушение людей “с солью, перцем и томатами”. Это не только лучший для своего времени рецепт приготовления человечины, но и первое кулинарное упоминание перца чили и самый ранний рецепт (следующий появится через столетие) использования томатов (в Европе томаты приобретут популярность лишь к концу XVII века). Кстати, Кастильо считает, что в оригинальной рецептуре бобы отсутствуют, и этим аргументом можно было бы закончить вечный спор о  правильном приготовление блюда “чили кон карне”.

  

Рецепт Кастильо подтверждают результаты исследований найденных в окрестностях Мехико человеческих костей с красными и желтыми следами от специй. Следы от тушения также содержат семена тыквы, чили и, возможно, аннато (оранжево-красный каротиновый краситель, специя с мягким вкусом, добываемая из семян помадного дерева (achiote), что позволяет предположить, что люди были также ингредиентом ранних версий блюда “моле” (mole)). Все это приобретает смысл, если речь идет о вкусовых комбинациях — кислые томаты ослабляли сладкий по отзывам вкус человеческого мяса.

  

В XVIII и XIX веках каннибализмом прославилась Полинезия, и из их языка (в сомнительном переводе) пришли знаменитые “длинные свиньи”, которыми называются вареные люди. В свою очередь использование термина “длинные свиньи” стало причиной широкого распространения идеи, что на вкус человек похож на свинину — факт, который я не могу ни подтвердить, ни опровергнуть.

  

Большинство европейских случаев каннибализма представляли собой завуалированные попытки оправдать связанные с ними гораздо более ужасные злодеяния, как справедливо заметил французский эссеист и философ Мишель Монтень (1533–1592). С другой стороны, истории о людоедстве, которыми коренные народы потчевали европейцев, должны были вызывать благоговение, страх и трепет, поэтому в них присутствовали сильные преувеличения. Рассказчики сказок о людоедах часто чередовали гиперболы и литоты, в результате смысл размывался, а достоверность информации вызывала сомнения.

  

Доподлинно известно, что людей ели маори Новой Зеландии и Фиджи, видимо, следуя теории Леви-Стросса “врагов жарят, а друзей варят”. Однако, при всей славе людоедов, в составлении рецептов полинезийцы оказались не сильны и не оставили их даже в дурацких рассказах, предназначавшихся для нетерпеливых завоевателей. На самом деле за всю историю культуры каннибализма только ацтеки и тупинамба оставили нам рецепты, сложнее, скажем, фиджийского “длинная свинья с травами”. Можно предположить, что большинство увлекавших Европу каннибалов — араваки, ирокезы, фиджийцы и так далее — были вовлечены в относительно изолированный, ритуальный каннибализм, смысл которого оставался туманным для европейского наблюдателя. Без специй и соусов даже самые аппетитные люди, скорее всего, были однообразны на вкус.

image


Поступавшие с конца XVI века, эти сведения, видимо, способствовали формированию европейской, а позже и североамериканской мании каннибализма. Европейцы традиционно вешали ярлык каннибализма на все культуры, которые они разрушали и подчиняли, подразумевая в них отсутствие цивилизации и первобытную дикость. В XIX веке психиатры начали диагностировать у алгонкинов психоз вендиго — предполагаемое заболевание, проявляющееся в непреодолимом желании поедать людей, даже при наличии другой пищи. Однако итог получился забавным — клеймя алой буквой позора эти цивилизации, современный западный мир сам увлекся идеей каннибализма.

  

Каннибализму посвящен огромный литературный пласт, масштабы которого поразительны, особенно учитывая, что в западном обществе тема является одной из наиболее табуированных. Многие тексты, что любопытно, по сути рассказывают не о поедании людей. Памфлет Джонатана Свифта “Скромное предложение” (1729) повествует о том, как состоятельные англичане питаются детьми ирландских бедняков. Прогрессивный и чрезвычайно здравый труд Мишеля Монтеня “О каннибалах” (1580) предлагает сравнить бесчинства европейцев с условно безобидным обычаем каннибализма. Оба произведения касаются более политики, а не кулинарии. Древнегреческие стоики Хрисипп и Зенон, вполне вероятно, считали каннибализм приемлемым, но вряд ли они при этом прерывали философствование и брали в руки вилки. О каннибализме писали такие авторы, как Густав Флобер (1821–1881), Герман Мелвилл (1819–1891) и Даниель Дефо (1660–1731), но конкретики в их книгах мало. Великий мексиканский муралист Диего Ривера (1886–1957) утверждал, что вместе с друзьями прожил у каннибалов два месяца и “здоровье у всех улучшилось”. Продукты для блюд хранились в морге, Ривера употреблял в пищу только “свежеубитых, здоровых и без признаков слабоумия”, а прекратил эксперимент не из брезгливости, а из-за враждебности к данной практике со стороны общества.

  

Самый популярный людоед в литературе и массовой культуре — это, конечно, доктор Ганнибал Лектер, пресловутый серийный убийца из романов Томаса Харриса, который впервые появился в книге “Красный дракон” (1981). Впрочем, Лектер, скорее, персонаж поучительной истории, кошмар, который носит шейный платок и слушает Брамса. Образ образованного, культурного, одержимого nouvelle cuisine — новой кухней каннибализма — эстета интересен и увлекателен психологически, но в плане каннибализма это нонсенс. Так же, как и Ганнибал Лектер, самые известные реальные людоеды в действительности не каннибалы, а сумасшедшие. Кинематограф ХХ века сервировал шведский стол каннибализма. Фильмы “Как вкусен был мой француз” (1971, пересказ знаменитого рассказа Ганса Штадена о путешествии в Бразилию, без самого Штадена), две классические ленты о случайном каннибализме — “Поедая Рауля” (1982) и “Повар, вор, его жена и ее любовник” (1989) — и множество других продолжили смешивать отвращение и увлечение каннибализмом без стремления к какой-либо однозначности.

image


Единственное место, где можно следить за реальным развитием людоедской кулинарии, это английская литература. И во многих пьесах Шекспира (1564–1616), и в викторианской детской сказке “Джек и бобовый стебель” (1807), и в значительной части текстов Диккенса (1812–1870) методично подмешивают тайком в еду человеческое мясо. В “Печальнейшей римской трагедии о Тите Андронике” из одних персонажей готовится мясной пирог, который съедают ничего не подозревающие другие. Великан в сказке про Джека перемалывает людские кости и печет из них хлеб. В популярной серии страшных рассказов “Жемчужная нить” (позднее при попытке сделать людоедом ирландца “Жемчужную нить” переименовали в “Суинни Тодд”, 1846–1847) действует кровожадный брадобрей, который продает своих жертв в пирожковую лавку под видом начинки для пирогов. За несколько лет до выхода “Суинни Тодд” о выпечке с человечиной упоминает Диккенс в романе “Мартин Чезлвит” (1843–1844). На самом деле в текстах Диккенса постоянно встречаются прямые и скрытые отсылки к каннибализму. Съедение угрожает Пипу в “Больших надеждах” (1861); в “Посмертных записках Пиквикского клуба” (1836) жирный парень Джо говорит, что хотел бы съесть Мэри; “Повесть о двух городах” (1859) пронизана упоминаниями о каннибалах и дикарях-людоедах; Дэвид Копперфильд в романе “Жизнь Дэвида Копперфильда, рассказанная им самим” (1859), думая о Доре, часто использует людоедскую терминологию. Но все это лишь аперитивы, изящно предваряющие главное блюдо. В 1868 году Диккенс написал серию кулинарных текстов, последний из которых назывался “Выпечка и закуски чрезвычайной важности” и содержал несколько рецептов из “Книги рецептов повара последнего короля Сандвичевых островов”, например “английский матрос по рецепту метрдотеля”, “юнга-морской-гребешок” и “капитан в панировке со сливовым соусом”. Диккенс объясняет каннибализм необходимостью в пище животного происхождения в условиях, когда все коренные народы съедены. Подтекст подразумевал, что в отсутствие альтернативы дикий людоед волен жевать народ открыто, но английский каннибал обязан замаскировать жертву собственного аппетита.

  

Эти ссылки настолько убедительны, что я бы предположил, что Диккенс сам страдал психозом вендиго в его специфически английском варианте, при котором больному хочется съесть человеческое мясо, но при условии, что оно спрятано, подобно овощам в детской еде, что одновременно позволит защититься от осознания состава пищи. Это очень разумно. Столетиями нас притягивала и отталкивала идея поедания людей, собственные дикие мечты мы переносили на другие человеческие общества, чтобы одновременно осудить и прожить этот опыт через них, и это единственно возможный способ логического урегулирования вопроса.


Думаете, я хочу сказать, что в XIX веке Диккенс и представители разных слоев английского общества ели людей, потворствуя страсти, в которой они сами себе не признавались? Нет, так далеко я бы не зашел. Но я бы посмотрел, сколько сирот пропало без вести в районе, где жил Чарльз Диккенс, просто для уверенности.

© 2018 This Is Media

Зарегистрировано Федеральной службой по надзору в сфере связи, информационных технологий и массовых коммуникаций ( Роскомнадзор ) 20.07.2017 за номером ЭЛ №ФС77-70378

Для лиц старше 18 лет